Поиск
9 марта 2017

Must read: «Вся моя жизнь» Джейн Фонды

Читаем отрывок из автобиографии актрисы

В «Редакции Елены Шубиной» выходят мемуары обладательницы двух статуэток «Оскар» за лучшую женскую роль, феминистки и политической активистки Джейн Фонды. Во «Всей моей жизни» актриса рассказывает о мире кино и откровенно делится самыми личными историями и переживаниями. Bazaar.ru публикует отрывок из книги.

В тот день, когда мне исполнился пятьдесят один год, Том объявил, что любит другую женщину. Моя жизнь перевернулась в одночасье — так безжалостно и убийственно, что я почувствовала себя инопланетянкой
в чужом, недружелюбном мире.

Это случилось на Рождество 1988 года. Мы все: Трой, Ванесса, Лулу, Натали, Том и я — находились в Аспене, где снимали небольшую квартиру. Я не хотела портить отдых родным, поэтому никак не отреагировала — сделала каменное лицо, не подав и виду, что мне плохо. Дождалась, пока все ушли спать, и улеглась на диване в гостиной с романом Амоса Оза, время от времени отвлекаясь от чтения, чтобы порыдать.

Даже не думала, что мне доведется пережить столь сильную душевную боль и что такая боль бывает самой настоящей, физической. Казалось, каждая пора моей кожи кровоточила; в мое сердце, которое теперь весило сотню фунтов (я впервые поняла смысл выражения «с тяжелым сердцем»), будто вонзили кинжал. Целый месяц я могла говорить только шепотом, не в силах была быстро двигаться и глотать пищу. Мое горло словно захлопнулось. Когда я вернулась в Лос-Анджелес, моя подруга Пола порекомендовала мне массаж, но я сбежала со стола, поскольку не могла вынести прикосновений к себе; удовольствия были мне противопоказаны. Меня изничтожили.

В глубине души я понимала, что он неверный муж. Может, именно поэтому во мне вскипала злость, когда мы с ним занимались любовью

Возможно, вас удивляет, что прозвучавшее как гром среди ясного неба признание Тома так сильно на меня подействовало, — я ведь уже писала о трудностях в нашей семейной жизни и взаимном недопонимании. Это обнажило некую изначально существовавшую пропасть между нами и оставило меня лицом к лицу с болью и тоской, которые неизбежно следуют за крушением неудачного брака.

Не думаю, что Том ожидал такого конца. Возможно, он, как и многие другие, полагал, что его измены для меня не секрет, но и не повод для волнений. Может, в глубине души я понимала, что он неверный муж. Может, именно поэтому во мне вскипала злость, когда мы с ним занимались любовью.

Я сгорала от стыда. Очень долго никому ничего не говорила, даже Поле. Когда я наконец призналась ей, она забрала меня к себе. Неделю с лишним я провела с ней и ее мужем, Марком Розенбергом, в их доме на Уордсуорт-авеню, рядом с тем местом, где мы с Томом прожили больше десяти лет. Мне не хватало духу попросить Тома уйти.

Через несколько месяцев я всё-таки решила, что пора с этим кончать, вернулась домой, распихала Томовы пожитки по большим полиэтиленовым пакетам и выбросила их из окна в сад. Отпустило… самую малость.

Но не сильно. Для меня всё это было внове. Я всегда была сильным Одиноким рейнджером, и никогда еще боль не наваливалась на меня так, что мой обычный арсенал средств самозащиты оказался неэффективным. На абсолютно знакомой мне территории я потеряла все ориентиры. Я отправлялась за продуктами и сворачивала на обочину, так как меня сотрясали рыдания и я была не в состоянии вести машину. Я выходила и не могла взять в толк, почему всё еще сияет солнце, меня поражало столь неопровержимое доказательство равнодушия природы. Бледная голубизна неба, точно такая же, как вчера, придавала мыслям о вечности дальнейшего пути в одиночестве болезненную ясность. Смерть обрела отчетливые очертания, и помнится, я даже потребовала записать в нашем соглашении при разводе, что Тому не дадут слова на моих похоронах. Вообще-то я была уверена, что он из принципа попытается произнести речь, и не предполагала возможности для нас когда-нибудь восстановить дружеские отношения, которые могли бы это оправдать.

Я потеряла не столько «его», сколько слитых воедино «нас»; «мы» — это Пасха на ранчо с моими костюмами пасхальных зайцев, спрятанными яйцами, катанием на груженных соломой возах, гимнами и кадрилью; это бейсбол с Троем и его товарищами по детской команде; «мы», как я понимаю, удерживало нас от раздоров. И вот «нас» не стало. А мне был пятьдесят один год.

Позже выяснилось, что и Трой, и Ванесса знали о наших проблемах, но раз уж у нас с Томом не находилось сил поговорить друг с другом, тем более мы не обсуждали происходящее с детьми, а они не могли первыми начать разговор. Ванесса в сердцах пыталась что-то сказать, но я всегда обрывала ее. Когда мы объявили детям о разводе, Трою исполнилось пятнадцать, Ванессе — двадцать.

Ванесса работала в Африке вместе с Натали на съемках телевизионного фильма, режиссером которого был Вадим. Она вела занятия по языку, была фотографом в киностудии и помощником режиссера. Я не знала, как поступить. Я не привыкла обращаться к ней за помощью. Не хотела мешать ей, перекладывать на нее свои беды, к тому же мне было стыдно. Но Пола сказала:

— Немедленно позвони Ванессе. Она должна всё знать.

Ее слова показали мне, как отчаянно я нуждаюсь в том, чтобы Ванесса была рядом. Через несколько дней она вернулась домой, и это значило для меня гораздо больше, чем она могла предположить.

Ванесса недолюбливала Тома — точнее, ей не нравилось то, как я меняюсь рядом с Томом, не нравилось, что я отказываюсь от себя в угоду ему (впоследствии они стали добрыми друзьями). Помню, она сказала, видя мою печаль, скорее сама себе: «Постарайся понять, чего ты хочешь». В этом выражались и ее давнишняя надежда на мой уход от Тома, и ее сочувствие.

Еще она сказала:

— Может, теперь ты будешь больше общаться с подругами, которых Том гонял.
— Он их гонял? — спросила я, желая услышать правду, ранее мне неведомую.
— Мама, — ответила Ванесса, закатив глаза от презрения к моей неспособности замечать то, что знали все на свете. — Как ты думаешь, почему Лоис, Джулия и Пола редко у нас бывают? Том их не любит, и это им известно. Он и тебя подавлял, только ты этого не понимала.

Где-то раз в семь лет человек претерпевает трансформации в психике — и вот тут-то и лежит корень всех бед. Что, если супруги будут меняться не в фазе?

Том переехал в Санта-Монику, у него в квартире была комната для Троя, где тот в основном и жил. Меня обуял ужас: неужели Трой предпочел Тома мне? Я теряю сына? «Я видел, что нужен папе больше, чем тебе. Ему было хреново» — так он сейчас мотивирует свое решение. И он прав.

Я вспоминаю, как спросила подругу, что сказать Трою о нашем разводе, и получила совет: «Объясни ему, что ты чувствуешь».

Объяснить, что я чувствую! Я-то знала, что не смогу этого сделать. Представьте себе, что вам хочется кого-то убить, — какой злобной руганью вы покрыли бы этого человека, — и вы поймете, что я тогда чувствовала. Я не могла вывалить такое на своего сына. Мой внутренний голос неуверенно подсказывал мне, что период бурных перемен закончится, озлобление пройдет, и я увижу, что всё делалось к лучшему, и даже буду благодарна Тому за то, что он ускорил процесс, — так и случилось, но на это ушло два года. Я много размышляла о том, как тяжело детям оказаться в положении яблока раздора между бывшими супругами и какой надо обладать выдержкой и мудростью, чтобы не слишком распускать свои эмоции. Однако я не хотела повторить того, что сделали со мной мои родители и я с Натали, когда покинула ее отца, — задавленные чувства и нежелание разговаривать на больную тему не позволяют детям выплеснуть свои тревоги. Надо было умудриться сделать это спокойно, без раздражения. Можно грустить, но не злобиться.

Поэтому я позволила себе лить слезы при Трое и Ванессе, но в то же время постаралась убедить детей, что наш раскол произошел по обоюдной вине и что я действительно признаю себя отчасти виновной. Я поговорила с ними о вынесенном мною уроке: надо уважать мнение партнера, разбираться в своих чувствах и выражать их вслух. Мы с Томом не пытались объяснить друг другу, что мы чувствуем. Возможно, он мало старался; возможно, я не приложила должных усилий; возможно, наш брак был рассчитан лишь на какой-то определенный срок — а именно на семь лет, — и мы оба невольно искали пути выхода.

В комедии «Зуд седьмого года» есть своя правда, и дело там далеко не только в сексе. Наука утверждает, что каждые семь лет наши клетки обновляются. Библия тоже изобилует символичными семерками — «и благословил Бог седьмой день…», например. По‑видимому, где-то раз в семь лет человек претерпевает трансформации в психике — и вот тут-то и лежит корень всех бед. Что, если супруги будут меняться не в фазе? Придется выбирать — либо разводиться, либо жить вместе на разных частотах при обоюдной доброй воле, либо постараться вникнуть в суть перемен обеих сторон и сделать всё возможное, чтобы согласовать эти перемены. Мы с Томом оказались на слишком удаленных друг от друга частотах. Мы прожили вместе шестнадцать лет и, не сумев добиться гармонии в наших различиях, разошлись.

Друзья советовали мне не сидеть без дела. Но я-то знала, что мне этот совет не годится. Занятость — главное мое свойство, занятость и погруженность в свои мысли. Я впервые оказалась в такой ситуации, когда перестало иметь значение, кем я была и как я действовала до сих пор. Отныне надо было всё перестроить — не на сознательном уровне, поскольку я потеряла разум в буквальном смысле слова, а на физиологическом, клеточном. Я нутром понимала, что должна сохранять полное спокойствие, должна дать себе шанс взглянуть на произошедшее со стороны и прочувствовать случившееся.

Я обратилась к любящим подругам и классической музыке. Мой дом стал раем. Мне требовался весь запас эндорфинов, которые было способно выработать мое тело, поэтому я заставляла себя тренироваться, подолгу ездить на велосипеде и гулять с подругами.

Неужели я только что сказала «Господь»? Никогда ничего подобного не приходило мне в голову. Я же атеистка, разве не так?

Переживая боль, я могла заметить некие перемены в себе. Травма способствовала образованию лакуны в моей душе. Так или иначе, я должна была сосредоточиться на этом, быть готовой пройти через это и погрузиться в это. Это казалось чем-то первичным. Что-то внутри меня сгорело в костре боли, зато смогло родиться нечто новое. Я понимала это и с этим жила, и благодаря магии боли во мне начали пробиваться молодые побеги, подобно тем растениям, семена которых прорастают лишь в огне. Боль стала моим троянским конем, пробила брешь в броне, окружавшей мое сердце, и попытайся я отгородиться от мира работой, вероятно, я так и не пробудилась бы для нового будущего.

В один прекрасный день я услыхала собственный звучный голос: «Раз Господь велел мне так страдать, значит на то были причины». Господь? Я огляделась вокруг. Неужели я только что сказала «Господь»? Никогда ничего подобного не приходило мне в голову. Я же атеистка, разве не так? Но стоило мне произнести эти слова, характер моей боли начал потихоньку меняться. Мне стало легче терпеть, предаваться… чему? Я не понимала, но у меня осталось так мало сил, что проще было расслабиться и просто быть.

Очень медленно, в течение нескольких месяцев сердечная рана затягивалась, и я осторожно попробовала перебраться через бездну, стараясь не упасть. В книге психолога Мэрион Вудман «Я покидаю дом отца» я прочла: «Страдая, люди становятся уязвимыми. В их уязвимости кроется смирение, которое позволяет плоти размякнуть под музыку души». Возможно, это со мной и произошло. Мне стало легче, вокруг как будто посветлело, и я начала замечать кое-какие случайные совпадения (Бог использует их, чтобы оставаться инкогнито). Возможно, они и раньше были, просто я их не видела. Я как бы развернулась к ним лицом.

Взять хотя бы то, как я нашла себе психотерапевта. Когда мы с Томом еще жили в Оушн-Парке, в конце нашей улочки перестроили дом. Там поселились Пола и ее муж Марк. Примерно через две недели после нашего с Томом разрыва я каталась на велосипеде по набережной с моей подругой Джули Лафонд, и когда мы проезжали Уодсуорт, она сказала: «Хозяйка этого дома — психотерапевт, которая спасла мой брак, у нее тут кабинет на нижнем этаже».

«Ну что ж, — подумала я, хотя всегда считала, что «хорошего» психотерапевта не найдешь, и потому воздерживалась от этой опции, — может, это мне знак. Я здесь с моей лучшей подругой, этот дом на моей бывшей улице строился у меня на глазах, а психотерапевт, которая в нем живет, спасла брак моей подруги». В тот же день я позвонила и записалась на прием.

Так случай привел меня к специалисту, которого я посещала каждую неделю в течение двух лет. Она наставила меня на путь самопознания, а затем сдала с рук на руки другому психотерапевту, дабы тот помог мне изменить жизнь.

Позже был еще экстрасенс (почему бы не попробовать разные средства?), он посоветовал мне писать: «Пишите. Напишите обо всём, ваш труд пригодится другим женщинам». Тогда-то я и завела дневник, положивший начало этой книге.

В течение нескольких последующих месяцев, полных, казалось бы, невероятных событий, окруженная любящими детьми и подругами, я почувствовала, что становлюсь сильнее. Ощущение того, что меня кто-то направляет, сохранялось. Темную пустоту внутри меня начал заполнять Дух. Я возвращалась в свое тело и оживала.

Джейн Фонда, «Вся моя жизнь». Редакция Елены Шубиной. Издательство «АСТ».