Поиск
15 декабря 2016

Дарья Золотухина: «В интерактивном спектакле бывают ситуации, опасные для жизни актера»

Соосновательница спектакля «Черный русский» — об опыте работы в «Яндекс.Такси», новых театральных форматах и о том, как с нуля создать успешный иммерсивный проект.
Дарья Золотухина: «В интерактивном спектакле бывают ситуации, опасные для жизни актера»
  • Фото: Максим Авдеев
  • Интервью: Ирина Дубина
  • Продюсер: Магдалина Купреишвили

С начала осени о спектакле «Черный русский», который обосновался в знаменитом доме Троекурова, не слышал разве что человек, наглухо отрезанный от внешнего мира. После громкой премьеры отзывы об иммерсивном перформансе, созданном в лучших традициях нью-йоркского «Sleep No More» и ему подобных, переходили по живой цепочке — каждый, кому довелось увидеть «Черного русского» своими глазами, оставался под впечатлением. Такой формат спектакля для Москвы пока что в новинку, оттого и полученные эмоции обостряются в разы. Трудно поверить, что за таким масштабным проектом стоят две хрупкие девушки — Дарья Золотухина и Елена Новикова, сумевшие буквально с нуля создать один из самых обсуждаемых театральных феноменов последних месяцев. Одна из них — Дарья Золотухина — стала новой героиней нашей рубрики «Self-made» и рассказала о том, где найти правильных инвесторов, как впечатлить режиссеров из Нью-Йорка и Лондона и почему некоторые зрители не понимают формат интерактивного театра.


Насколько я знаю, до того, как заняться «Черным русским», вы долгое время работали в Яндексе и занимались маркетингом…

Да, это так, и мой творческий путь сложился благодаря амбициям именно в маркетинге и желании попробовать себя в создании и продвижении продукта в другой сфере — театральной. В Яндексе я работаю более пяти лет и руковожу маркетинговыми коммуникациями «Яндекс.Такси». Я абсолютный гик, фанат технологий и digital, но в качестве хобби всегда старалась реализовывать себя в различных творческих ипостасях: писала музыку и вела концертную деятельность, пробовала себя в качестве художника перформанс-арта, а год назад увлеклась театральным продюсированием. В декабре прошлого года я познакомилась с Леной Новиковой, и мы в качестве «продюсеров-волонтеров» помогали Мастерской Брусникина. Довольно скоро мы сошлись на том, что у нас похожие идеи и мечты, и стали партнерами, задумав и начав создавать «Черного русского».

Как у вас возникла идея делать спектакль именно в таком формате?

Мы наблюдали, как в последние пару лет в театральной индустрии в России наметился тренд на интерактив — проекты на стыке театра и entertainment c вовлечением зрителя. Это всяческие театрализованные квесты и променады. На волне этого зарождающегося тренда нам хотелось создать что-то масштабное, качественное — проект, который станет новым смелым экспериментом на коммерческой сцене. Например, в Нью-Йорке таковыми когда-то стали иммерсивные спектакли «Sleep No More» и «Then She Fell», закрепившие за собой статус успешных коммерческих шоу с большим охватом, но с претензией на андеграунд — в том смысле, что они противопоставляли себя массовым бродвейским постановкам. Вот и нам было интересно создать интеллектуальный продукт, авангардный перформанс, при этом способный привлечь не только искушенного театрала и поклонника современного искусства, но и новую аудиторию, нового зрителя, прежде, возможно, вообще незнакомого с современным театром.

Вас часто сравнивают со «Sleep No More»?

Сравнения, наверное, неизбежны, потому как у нас также «site-specific» формат, то есть действо происходит вне театрального пространства и привязано к месту — в нашем случае это старинный особняк. У нас тоже зрители в масках, они также передвигаются по пространству и следуют за героями. Но «Sleep No More» — это огромная кинематографичная инсталляция с выверенными деталями интерьера, и в этом ее основная фишка. Мы же изначально не хотели повторять подобную историю, нам было интересно сделать совершенно авторский проект — театральный, построенный на образах и метафорах, не стремящийся к кинематографичной детализации. Для этого была собрана соответствующая команда, я бы даже сказала, элитарная театральная команда: режиссер Максим Диденко — главный ньюсмейкер нового русского театра, художник Мария Трегубова (ее последняя работа — «Манон Леско» в Большом театре с Анной Нетребко), талантливейший театральный композитор Иван Кушнир, хореограф Евгений Кулагин — автор эффектной пластики нашумевшего спектакля «Машина Мюллер», художники видеоарта, работающие на проектах в европейских театрах. Да, мы также называем наш спектакль иммерсивным, но, опять же, сравнивать градус иммерсивности с нью-йоркским шоу будет неправильно, потому как у нас изначально заложена другая логика вовлечения зрителя, другой сюжет, другие механизмы раскачивания зрителя и расширения границ его сознания. Как маркетолог я, наверное, даже признаю определенную ошибку в том, что мы вообще упоминали «Sleep No More» в собственных же коммуникациях. С одной стороны, это помогало объяснить людям, что такое иммерсивный театр, с другой — привело к неизбежному сравнению. Кстати, в Лондоне и Нью-Йорке множество иммерсивных шоу с совершенно отличной друг от друга логикой вовлечения зрителя — где-то ты следуешь за героями, и тебя направляют, где-то ты сам выбираешь свой путь, где-то ты в числе ста зрителей, а где-то — весь спектакль один на один с актером. Нам было интересно синтезировать разные подходы взаимодействия со зрителем.

Нас часто сравнивают со «Sleep No More», но мы работаем совершенно в другом формате


И где же вы искали людей, как отбирали их в свою команду?

Изначально мы представляли, что постановка будет в большей степени физическим театром. И мы сразу обратились к Максиму Диденко, мастеру физического театра, режиссеру, чьи спектакли «Конармия» в центре Мейрехольда, «Идиот» в Театре Наций, «Земля» в Александринке нам очень нравились. Максим загорелся идеей и помог собрать нужных людей в команду. Он пригласил драматурга Константина Федорова, композитора Ивана Кушнира, Машу Трегубову и других.


А как вы привлекли Равшану Куркову в проект?

Равшану также пригласил Максим. Она хотела поработать с ним, и он предложил ей этот проект. Затем мы с Леной встретились с Равшаной, познакомились и вдохновились друг другом.

Вы говорили, что проекты, подобные вашему, уже были в Москве, но они не стали достаточно успешными или громкими. В чем тогда ваш секрет успеха?

Я бы не сказала, что другие проекты были неуспешными, просто они жили в рамках недолгосрочного эксперимента. Например, «Норманск» — талантливый экперимент Юры Квятковского, получивший заслуженное внимание критиков и зрителей, но он не был задуман как проект долгоиграющий и коммерческий. «Черный русский» своим успехом обязан в первую очередь очень талантливой команде, правильной маркетинговой стратегии, ну и, конечно, продюсерам — амазонкам русского иммерсивного театра (Смеется). Так нас с Леной в шутку назвал театральный критик Григорий Заславский. Безусловно, наш проект — это во многом новое явления, ведь такого синтеза музыкальности, иммерсивности, видеоарта, пластики, работы с ощущениями и запахами еще не было. К нам приезжали режиссеры и из Нью-Йорка, и из Лондона, и из Парижа, и многие отмечали, что не видели именно такого синтеза жанров и ощущений. Например, американский режиссер и хореограф Том Пирсон, создатель камерного иммерсивного спектакля «Then She Fell» в Уильямсбурге, назвал наше шоу первым иммерсивным мюзиклом. Кстати, музыку действительно отмечает практически каждый зритель, и на днях мы выпустили в iTunes саундтрек к спектаклю и клип на один из треков.

Нас с Леной Новиковой в шутку называют амазонкам русского иммерсивного театра


Сколько времени у вас заняла подготовка проекта?

Мы достаточно быстро сделали проект, за семь месяцев. Мы никуда не спешили, просто летели на ракете вдохновения и сумасшедшего драйва. К тому же, Максим Диденко работает всегда в очень сжатые сроки. Артисты репетировали один месяц, но это были ежедневные репетиции по десять часов со строгой дисциплиной и отсутствием выходных. Сам продакшн мы начали в марте, после того, как подобрали команду. В марте и апреле был этап подготовки сценария, эскизов костюмов, декораций. В мае и июне начался процесс производства декораций, в августе — репетиции, а 15 сентября у нас уже случилась премьера. На текущий момент мы сыграли уже более 150 спектаклей, и дом Троекурова посетили 12000 зрителей, но мы все еще продолжаем дорабатывать линии персонажей. Спектакль живет, меняется. Вообще, формат иммерсивного театра непривычный и довольно сложный, поэтому большинство артистов признаются, что не ожидали, насколько непросто будет работать. У тебя нет четвертой стены, ты находишься со зрителем один на один, и это непривычно: когда ты на сцене, то полностью контролируешь ситуацию и диктуешь правила. Здесь же такое невозможно: в интерактивном формате правила задавать гораздо сложнее. Ты не знаешь, как себя поведет зритель и какая у него будет реакция. Есть, конечно, и обратная сторона, когда гость раскрепощается и может позволить себе многое, поэтому ситуации бывают самые разные, даже опасные для жизни. Был случай, например, когда одна из зрительниц выхватила пистолет у артиста и выстрелила холостым патроном ему прямо в ухо. Наши артисты не просто играют роль, но и учатся в процессе — учатся управлять своими эмоциями и задавать тон поведения зрителю. Здесь требуется контроль и психология. Это те детали и нюансы, которые просто невозможно отработать на репетиции, опыт приходит только в прямом контакте со зрителем.

Вы говорите, что фактор анонимности за счет маски позволяет человеку проявить себя на шоу как-то по‑новому, нежели в обычной жизни. Вам не кажется, что вся эта задумка с интерактивными спектаклями очень полезная штука, потому что она вытаскивает человека из зоны комфорта?

Да, безусловно, мы этого и хотели. Многие зрители признаются, что пережили состояние гипнотического сна, катарсиса. Кто-то, наоборот, может поругаться и признаться, что ему было некомфортно, и это что-то новое, непривычное, что он не знал, как себя вести, поэтому ему не понравилось. Это и есть расширение границ сознания, кругозора, изменение отношения и к искусству, и к себе.

Откуда шло финансирование?

Часть денег мы вложили сами, часть вложил инвестор и наш партнер, владелец компании черной металлургии, а также нам помогли меценаты — Лен Блаватник и Сергей Адоньев, за что мы бесконечно благодарны. Мы с самого начала преследовали альтруистические цели, не коммерческие, поэтому без помощи меценатов не смогли бы обойтись в рамках такого экспериментального проекта, который, я надеюсь, будет и коммерчески успешным.


Проект окупается?

Наша задача сейчас, в первую очередь, — окупать операционные расходы, чтобы обеспечивать жизнь спектакля и, конечно, да, нужно возвращать деньги инвесторов в перспективе двух-трех сезонов. Билеты окупают в основном операционные расходы, но для окупаемости всех инвестиций в шоу необходимы дополнительные источники монетизации, над чем мы постоянно работаем: придумываем новые события, коллаборации с брендами-спонсорами, мерчендайзинг.

Насколько вам помог маркетинговый опыт в Яндексе?

Моя профессия — маркетолог, и она заточена на digital-коммуникации и продюсирование — и в этом смысле я успешно реализовала себя в рамках «Черного русского», ведь проект на самом деле стал театральной сенсацией. Кроме этого, конечно же, приобрела бесценный новый опыт и бесценный круг новых контактов.

Сейчас наша задача — окупить операционные расходы


Какими были ваши главные успехи в «Яндекс.Такси»?

Это сервис, растущий стремительными темпами, и поскольку я работаю с «Яндекс.Такси» с самого запуска проекта в 2011 году, то не буду скромничать и скажу, что главный успех — это те лидерские позиции, которые сервис занимает сейчас на рынке в России. Конечно, это заслуга всей очень сильной команды, и я горжусь, что являюсь ее частью. Если брать какие-то отдельные кейсы, то я запускала, например, так называемый мною taxitainment — VR-платформу для развлечения на борту такси. Возможность прокатиться в такси в VR-шлеме и испытать на себе новый опыт. Этот проект получил большой резонанс в СМИ. Среди ярких историй, пожалуй, также отмечу запуск первых в России такси-электрокаров Tesla, прошлогоднюю новогоднюю черно-белую ТВ-кампанию. Но это лишь небольшие «спецэффекты» на фоне большого объема другой ежедневной работы — с мобильным трафиком, цифрами, аналитикой.


Есть ли сейчас проекты, связанные с интерактивным театром, которые вам бы было интересно воплотить?

Мне бы хотелось их придумать. Интересно вновь быть пионерами и создать то, чего еще не было. Но, наверное, основным требованием к следующему театральному проекту, если таковой случится, будет задача поработать со зрителем на более глубоком эмоциональном уровне. Мне лично хочется, чтобы у зрителя открывалось сердце и его смывало мощным потоком любви.

← Нажмите «Нравится» и читайте нас в Facebook